Глава 1. Две просьбы

Лена застряла в дверях с коробками, и мать попросила её не ободрать косяк.

— Я сама пока не прохожу, — сказала Лена.

— Боком.

— Коробки не умеют боком.

Римма Павловна взялась за связку с другого конца, приподняла, и обе оказались в прихожей. Верхний лист картона задел колокольчик над дверью. Тот звякнул один раз, жалобно, будто его разбудили раньше остальных.

— Вот, — сказала мать. — Вдвоём уже лучше.

Лена хотела обнять её, но у матери были заняты руки, а потом Лена занесла коробки в большую комнату, вернулась за сумкой, сняла кроссовки — и момент кончился.

На тумбочке не было хлебницы.

Сюда она попала лет пятнадцать назад, когда на кухне установили микроволновку. С тех пор в деревянной хлебнице с заедающей крышкой жили ключи, батарейки и одна перчатка, непригодная ни для чьей руки. Теперь вместо неё лежали две пары очков.

— А хлебница?

— Забрали вчера.

— Кто?

— Женщина из соседнего дома. Для инструментов. У неё бусины.

Мать произнесла это без малейшего беспокойства за человека, у которого инструменты были бусинами.

Лена провела пальцем по чистому прямоугольнику на тумбочке.

— Ты уже начала?

— Лен, я позвала вас помогать с переездом. Не начинать мою жизнь.

— Я не это имела в виду.

— Знаю. Чай будешь?

До приезда брата оставалось двадцать минут. Лена достала из сумки скотч, три маркера, ножницы и пачку цветных наклеек. На работе она такими помечала ящики с оборудованием перед выездными конференциями. Красное — срочно, синее — можно в общий груз, жёлтое — уточнить. За ночь она придумала для матери другую систему: взять, отдать, выбросить. Четвёртая категория «подумать» нравилась ей меньше всего, но без неё, по опыту, люди начинали прятать предметы в первые три.

На кухне мать стояла у окна и держала на вытянутых руках раскрытый рекламный буклет. Не читала — прикидывала ширину.

— Это кресло? — спросила Лена.

— Это я проверяю, где у него подлокотники кончаются. Вчера сидела. Хорошее.

— Ты купила кресло?

— Пока отложила. Сначала измерю проход. Привезут уже туда.

На фотографии было светло-зелёное кресло на тонких ножках. Не похожее ни на одну вещь в этой квартире. Лена перевернула буклет: искала цену, хотя собиралась посмотреть размеры.

— А старое?

— Старое никому не нужно. В том числе мне.

— Оно удобное.

— Тебе удобно в нём сорок минут. А я потом из него встаю.

Лена вернула буклет. Мать отодвинула его от чайника.

— Там, у окна, как раз место. Свет слева. И на балкон выходить можно, не пробираясь.

«Там» она произнесла уже как название комнаты.

Лена бывала в новой квартире один раз, после работы, когда за окнами темнело. Запомнила светлую стену, у которой ещё не стоял холодильник, и слишком маленькую кухню. Мать водила её от розеток к окну, показывала, куда падает утренний свет. Лена тогда проверила напор воды и сфотографировала счётчики. На следующий день отправила матери список того, что нужно купить. Мать ответила: «Спасибо. Там ещё липа».

Лену это немного обидело. Липу не требовалось покупать.

Она положила на кухонный стол блокнот.

— Давай сначала по комнатам. Сегодня большая и прихожая. Завтра кухня. Антону дадим тяжёлое. Если до шести не отвлекаться, можно нормально продвинуться.

— До шести я не смогу.

— У тебя что-то вечером?

— Днём. В половине двенадцатого бассейн.

Лена посмотрела на часы. Девять двадцать.

— Мам.

— Что?

— Мы же специально договорились на субботу.

— Да. У меня до одиннадцати есть время. Потом вы побудете без меня, я приду.

— А вопросы кому задавать?

Мать сняла чайник раньше, чем тот закипел, и поставила на подставку. Пара не было; Лене захотелось включить его снова.

— Я оставлю две простые вещи. Там вопросов нет.

Из прихожей донеслись звонок и голос Антона:

— Откройте людям с продуктами!

Он принёс пакет с пирожками и складную хозяйственную тележку. Тележка была пустая.

— Это для чего? — спросила Лена.

— Для того, что не поднимешь.

— Сюда коробки влезают только по одной.

— Вот и будем носить по одной. Никто не давал клятву умереть в лифте.

Мать обняла сына, пока он придерживал пакет подбородком. Лена отвела глаза на тележку и нажала носком на тормоз колёсика. Тормоз не держал.

Антон разулся, прошёл на кухню и сразу заметил буклет.

— Это что у нас?

— Кресло, — сказала мать.

— Я вижу. А в старой комнате оно бы как смотрелось?

— Не знаю.

— Может, сначала кресло поменять, а потом решать, надо ли всё остальное?

Мать взяла пирожок, надломила и заглянула внутрь.

— С капустой. Отлично.

— Мам, я серьёзно.

— И я. Мне с мясом сейчас не хочется.

Лена пододвинула брату блокнот. Тот его не взял.

— Мы уже решаем, как перевозить, — сказала она. — Не надо опять с начала.

— Я не с начала. Я хочу понять, зачем человеку из нормальной квартиры идти в коробку.

— Коробки принесли вы, — сказала Римма Павловна. — Я иду в квартиру.

Антон попытался улыбнуться, не отказываясь от вопроса. У него всегда так получалось: рот уже предлагал помириться, а лоб ещё требовал ответа.

— Ну правда. Здесь три комнаты. Там одна. Допустим, Даша захочет остаться на ночь.

— Даша за последние полтора года оставалась один раз. Потому что вы дверь покрасили и она пахла.

— Это что, плохо?

— Это прекрасно. Но я не собираюсь держать для вашей краски комнату.

Лена прыснула и тут же почувствовала себя предательницей. Антон отломил край пирожка.

— Я же не о комнате.

— А я о ней. Её надо пылесосить, даже когда ты не о ней.

Мать села. Перед ней был чай без заварки: она забыла положить пакетик. Лена молча положила его в чашку, и мать кивнула с благодарностью. От этого маленького кивка стало легче. Можно было хотя бы правильно сделать чай.

— Через три недели я передаю ключи, — сказала Римма Павловна. — В субботу, к двенадцати. Всё уже договорено. В новой квартире мне хорошо. Я никого из вас не лишаю кровати: вы оба давно спите в других местах.

— Мы знаем, — сказала Лена.

Антон ничего не сказал. Он смотрел на светлое пятно под снятым магнитом на холодильнике. Мать уже убрала маленький магнитный календарь, который показывал позапрошлый месяц.

— Давайте есть, пока не остыло, — предложила она.

Пирожки были ещё тёплыми. Трое взрослых ели их над маленькими тарелками, а не над пакетом, как предлагал Антон, и Лена внезапно обрадовалась тарелкам. Над тарелками никто не переезжал.

* * *

В большой комнате Лена собрала первую коробку. Скотч раскатывался с сухим треском. Она любила этот звук: из плоского и неудобного получалось что-то определённое, с дном.

Мать принесла нож для бумаги.

— Это тебе, чтобы ногти не ломать.

— Я ножницы взяла.

— Их всё равно потеряешь.

Лена хотела возразить, но ножниц уже не видела.

Антон обошёл комнату. Открыл створку серванта, потрогал латунную петлю, заглянул за диван. Вёл себя не как человек, приглашённый переносить вещи, а как покупатель, который подозревает, что ему скрывают достоинства товара.

— Вот этот шкаф тебе нужен, — сказал он. — Хороший шкаф.

— Он шире той стены, — ответила мать.

— Можно на другой.

— На другой дверь.

— А если…

— Тоша, я там была.

Он закрыл створку осторожно, словно шкаф мог услышать.

Лена разложила четыре цветные наклейки на столе.

— Значит, красные берём. Синие отдаём. Зелёные выбрасываем. Жёлтые пока не знаем.

— Почему выбрасываем зелёное? — спросил Антон.

— Потому что такие были.

— Зелёное обычно можно.

— Антон, это не светофор.

Он наклеил жёлтый квадратик себе на грудь.

— Меня пока не знаем.

Мать рассмеялась, и Лена тоже, хотя не собиралась. Брат отлепил квадратик, потерев под ним футболку: клей оставил матовый след.

На столе лежали очечник, швейная жестянка, три старых телефонных зарядки и расписание автобусов, выписанное рукой матери. Посередине стояла настольная лампа с кремовым абажуром. Абажур был треснут у заднего шва, и Лена повернула его трещиной к стене — привычным движением, которое сделали её руки раньше, чем она успела вспомнить.

— Эта-то не едет? — спросила она.

— Не решила.

Лена потянулась за жёлтой наклейкой.

— На ткань не лепи, — предупредила мать. — Потом пятно останется.

Лена положила наклейку рядом. Система впервые потребовала ещё одного правила.

Римма Павловна вынула из шкафа невысокую стопку книг и перенесла на стул: две книги о комнатных растениях, дорожный атлас, сборник задач по математике, тонкую книгу выкроек, ещё три. На верхней лежала закладка из автобусного билета.

— Вот эти восемь упакуйте. Я их точно беру. Только атлас вниз, он тяжёлый. А стол освободите. Бумаги в синюю папку, остальное по местам. Лампу оставьте. Вечером разложу план кухни, хочу до завтра разобраться.

— Сначала надо понять, какие вещи тебе нужны, — сказала Лена.

— Эти восемь нужны.

— Я в целом.

— А я тебе в частности.

Мать сказала это мягко. Потом поправила верхнюю книгу, чтобы угол не свешивался со стула.

— Я знаю, у тебя целый день расписан. Но мне сегодня вот это поможет. Книги в коробку. Стол пустой.

Лена посмотрела на разворот блокнота, где от десяти до двенадцати была написана большая комната. Под ней пока не стояло ни одной галочки.

— Хорошо. А сервант?

— Сервант подождёт. Не надо хвататься за всё.

Мать ушла переодеваться. Из спальни донёсся стук дверцы шкафа, потом короткий щелчок молнии. Через несколько минут она вернулась в тёмно-синих брюках и полосатой кофте, с холщовой сумкой через плечо. Из сумки торчал край жёлтого полотенца.

— Уже? — спросил Антон.

— Мне ещё ехать.

— Ты же говорила, там бассейн рядом.

— С новой квартирой рядом. С этой пока нет.

Он почесал подбородок. На этот довод у него не было готового возражения.

Лена шагнула в прихожую следом за матерью.

— Позвони, как закончишь. Может, заберу.

— Мы с Галей после занятия пообедаем. Потом приеду на автобусе.

— Мы можем вместе пообедать.

Мать на секунду задержала руку на молнии сумки.

— Можем. Завтра, если захотите. А сегодня я договорилась с Галей.

В этом не было ничего обидного. Лена знала, что не было. Она специально приехала на целый день, привезла коробки, отменила поход за зимней обувью — и теперь стояла у двери, готовая обидеться на незнакомую Галю, у которой тоже имелось расписание.

— Суп в холодильнике, — сказала мать. — Сверху. Не грейте всю кастрюлю.

Потом всё-таки обняла Лену. Сумка встала между ними твёрдым углом.

— Спасибо, что приехала.

Лена положила ладонь матери на спину. Кофта была тёплой от утюга.

— Иди. Опоздаешь.

Колокольчик звякнул снова. На этот раз Лена не услышала в нём ничего жалобного.

* * *

— Ну что, начальник, — сказал Антон, когда она вернулась. — Куда меня?

— Книги подавай.

Они справились за двенадцать минут. Лена обернула корешки бумагой, положила атлас на дно, свободное место заполнила скомканным листом. Брат поднял коробку, оценил вес и поставил на пол у стены.

— Нормально. Только не надо все книги в такие. В следующий раз дно уедет отдельно.

Лена написала на боковой стенке: «КНИГИ. ВЗЯТЬ». Подумала и дописала: «1».

— Словно их будет тысяча, — заметил Антон.

— Чтобы потом не искать.

Она обвела единицу. Первая законченная коробка выглядела достойно: прямые углы, ровный шов. Лена сфотографировала её, но матери отправлять не стала. В бассейне телефон всё равно был в шкафчике.

Потом они занялись столом.

С бумагами оказалось просто. Квитанции были сколоты, инструкции от приборов сложены в прозрачный файл. Отдельно лежала записка с размерами новых окон. Лена положила всё в синюю папку, как велели. Швейная жестянка, по словам Антона, жила в серванте.

— С каких пор?

— С всегда.

— Она в тумбочке стояла.

— В тумбочке хлебница стояла.

Они посмотрели друг на друга. Для начала, решили без слов, можно проверить оба места.

В нижнем отделении серванта нашлись три скатерти, набор салфеток с вышитыми петухами и большая жестяная коробка из-под печенья. Антон вытащил её за края.

— О, наша.

— Не открывай. Нам стол освободить.

— Я только посмотрю, что там.

На крышке была иностранная зимняя деревня: снег, красные крыши и человек с метлой. В детстве Лена думала, что он подметает снег обратно в небо. Теперь оказалось, что это вообще не человек, а ёлка в кадке.

Антон открыл коробку. В ней лежали пластмассовые значки, стеклянный шарик, несколько обрывков ёлочной мишуры и маленький кошелёк на застёжке. Никакой тайны, ничего забытого навсегда. Они оба знали эту смесь и всё-таки придвинулись ближе.

— Твой, — сказал брат, вынимая кошелёк.

Лена надавила на две бусины замочка. Щёлк.

Денег внутри не было и не ожидалось. В подкладке осталась круглая дырочка, которую она проковыряла пальцем в троллейбусе, когда боялась опоздать на экзамен в музыкальную школу. Сам экзамен она помнила плохо. Дырочку — точно.

— Мама говорила, он потерялся.

— Может, тогда и потерялся.

Антон достал значок с облупившейся ракетой и прицепил к футболке поверх клейкого следа.

— Это тоже пока не знаем? — спросила Лена.

— Это берём.

— Куда?

Он пожал плечами.

Пока кошелёк и значок лежали внутри, коробка была одной вещью. Теперь их стало много. Каждая требовала места. Лена отодвинула швейную жестянку и стала выкладывать мелочи рядами.

— Надо хотя бы разобрать, — сказала она. — Тут половина мусор.

— Не начинай с половины. Начни с конкретного.

Она подняла спутанную мишуру. Брат помедлил и кивнул.

Лена выбросила её в пакет. Получилось слишком громко — мишура зашуршала, зацепилась за ручку и повисла наружу. Лена заправила её внутрь.

Антон стоял с пластиковым солдатиком без руки.

— Этого?

— Твой же.

— Я спрашиваю, ты помнишь?

Она не помнила. Но солдатик стоял у него на ладони, наклонившись к отсутствующему оружию, и сказать это сразу было почему-то трудно.

— Не очень.

Антон положил его на стол рядом с кошельком.

— Ладно, потом.

* * *

К часу они освободили две полки серванта и полностью заняли стол.

Лена сначала гордилась пустыми полками. Потом подняла голову и увидела, что туда больше ничего не вернёшь: они уже протёрты, древесина внутри потемнела от мокрой тряпки. На столе лежали и стояли предметы, каждый из которых был откуда-то спасён. Пластмассовый ёж-подставка, изготовленный Антоном в школе, держал четыре карандаша и одну пилочку для ногтей. Рядом сохли салфетки с петухами: Лена решила вытряхнуть их на балконе и задела влажные перила. Швейная жестянка так и не обрела дома.

Мать прислала фотографию тарелки с рыбой и сообщение: «Вкусно. Книги не тяжёлые получились?»

Лена ответила: «Нормально».

Потом дописала: «У нас всё идёт».

— В каком смысле? — спросил Антон, прочитав с её руки.

— В прямом.

— Никуда пока не идёт.

— Мы разбираем.

Он покачал головой, но не стал спорить.

Суп они разогрели в ковшике, как было велено. Поели на кухне. Антон рассказал, как Даша выбирала цифровое пианино и три часа отвергала одинаковые, на его взгляд, чёрные прямоугольники. Для одного у неё было определение «пустая клавиша».

— Я нажимаю — играет. Она нажимает — пустая.

— Купили?

— На следующей неделе привезут. Оля там уже всё переставила.

Он показал на телефоне фотографию комнаты. Диван отодвинут к стене, у окна свободная полоса пола. Лена увеличила снимок.

— А книжный стеллаж куда дели?

— В коридор. Теперь до ванной идёшь и образовываешься.

Они рассмеялись. Потом Лена вернула телефон, и Антон не убрал его сразу. Большим пальцем закрыл половину фотографии, словно хотел проверить, сколько комнаты останется без этой половины.

— Ты правда думаешь, ей там будет лучше? — спросил он.

— Она так говорит.

— Она и про старое кресло говорила, что удобное.

Лена вспомнила, как мать упиралась ладонями в подлокотники, прежде чем встать. Каждый раз делала это незаметно, продолжая разговор.

— Может, раньше было.

Антон поставил чашку в мойку. На дне осталась чайная ложка; она звякнула о металл.

— Меня бесит, что она решила без нас.

Лена чуть не сказала: «А меня — что позвала, когда всё уже решила». Но это были разные обиды, и соединять их казалось нечестным.

— Она нам говорила с весны, — ответила она.

— Я думал, это она так.

— Что — так?

Антон не ответил. И Лена поняла, что сама тоже думала «так». Мать говорила про меньшую квартиру, про дорогу к бассейну, про то, что в воскресенье ей хочется выйти из дома, а не мыть полы в комнате, где она только сушит бельё. Лена слушала и предлагала робот-пылесос. Антон присылал ссылки на новые насадки для швабры.

На кухне стало тихо. С улицы донёсся гудок машины. Кто-то звал кого-то выйти, не тратясь на звонок.

— Пошли стол, — сказала Лена.

* * *

Они попытались вернуть вещи по местам. Салфетки всё ещё были влажными. Коробка из-под печенья больше не закрывалась: Антон нашёл под ней заводную игрушку и решил, что та относится к тому же комплекту. Лена предложила отдельный пакет, но пакет пришлось бы подписать. Нужного слова не находилось.

— Детское, — сказал Антон.

— Моё или твоё?

— Наше.

Лена написала «Наше» на жёлтой наклейке. Та немедленно пристала к краю рукава.

В половине третьего позвонила мать.

— Я выехала. Вам что-нибудь захватить?

— Нет, — быстро ответила Лена. — Всё есть.

— Отлично. Как стол?

Лена посмотрела на стол. Даже лампа теперь стояла на узком островке свободного дерева.

— Мы тут немного шире взяли.

— Что взяли?

— Разбор. Не только стол. В серванте столько всего.

— Лен, там ничего ценного. Я же попросила пока его не трогать.

Брат, стоявший рядом, услышал. Лена увидела, как он снял с футболки значок: иголка зацепилась за ткань, и он стал высвобождать её слишком осторожно.

— Для кого не ценного? — спросила она.

В трубке раздался стук, мать, наверное, держалась за поручень.

— Я про то, что не надо всё это сегодня перебирать. Мне выходить. Скоро буду.

Связь оборвалась. Лена ещё секунду держала телефон у уха.

— Она не про нас, — сказал Антон.

— Я знаю.

Он положил значок на стол. Они оба знали и оба продолжали злиться.

Лена сняла с рукава жёлтую наклейку. Слово «Наше» расплылось: маркер оказался не тот.

— Ты что-нибудь заберёшь? — спросила она.

— Конечно.

— Сейчас?

— Я без машины.

В прихожей стояла пустая тележка. Оба посмотрели в ту сторону, и Антон покраснел.

— Лен, не надо так смотреть. Я не знаю пока, что именно.

Она отвела глаза. У неё самой на столе лежал только маленький кошелёк. Она могла положить его в сумку. Он занимал места меньше телефона. Но Лена всё откладывала, будто вместе с ним пришлось бы забрать то время, когда она собиралась стать музыкантом, а брат ещё считал, что у него будет домашняя ракета.

Она взяла кошелёк. Открыла. Закрыла. Положила обратно.

Когда мать вошла, они стояли по разные стороны стола, каждый возле своей небольшой кучки. На полу у стены была одна запечатанная коробка.

Римма Павловна сняла обувь, прошла в комнату и на несколько секунд остановилась. От её волос пахло бассейном. Она посмотрела на мокрые салфетки, ежа, кошелёк, бумаги, уже снова вынутые из синей папки: Антон искал старый адрес бабушки, чтобы вспомнить номер дома.

— Книги сделали? — спросила мать.

Лена указала на коробку.

— Восемь. Атлас снизу.

— Спасибо.

Антон взял со стула швейную жестянку, чтобы мать могла сесть. Она села, поставив сумку между ног. На коленях у неё оказался буклет с зелёным креслом. Он выглядывал из кармана сумки вместе с билетиком на автобус.

— Мы ещё тут полки вымыли, — сказала Лена.

Мать кивнула. Помолчала.

— Я вижу.

— И кое-что выбросили. Пакет не трогай, там правда только мусор.

Лена услышала собственное «правда» и замолчала. Антон переставил ежа, чтобы освободить для буклета место. Карандаши выпали. Один покатился к краю, и мать поймала его, не вставая.

— Этот хорошо пишет, — сказала она. — Оставь мне.

Антон положил карандаш рядом с её рукой. Было в этом что-то настолько простое, что Лена почувствовала стыд сильнее, чем если бы мать их отругала.

Римма Павловна встала, взяла рулетку с подоконника и подошла к столу. Лена поспешно подвинула кошелёк, давая ей край столешницы. Мать зацепила за край металлический язычок.

— Метр двадцать, — сказала она. — Без вставки.

— Сто восемнадцать, — поправил Антон.

— Хорошо. Сто восемнадцать.

Мать втянула ленту. Та ударилась о корпус с резким щелчком.

— Завтра начнём с него.

— Разбирать? — спросила Лена.

— Решать, куда он поедет.

Антон поставил ладонь на спинку стула. Лена посмотрела на скатерти, лежащие на столе, и только теперь заметила, как далеко его край выступает в проход. Чтобы пройти к окну, мать снова повернулась боком.

Стол, вокруг которого они провели весь день, ни разу не попал ни в одну из Лениных категорий.