Глава 2. Сто восемнадцать

В воскресенье Лена решила не снимать пальто, пока не освободит стол.

Через семь минут ей стало жарко. Ещё через две она зацепилась рукавом за ежа, и пилочка для ногтей упала в обувь Антону.

— Ты бы разделась, — сказал он.

— Я сейчас закончу.

— Ты вчера тоже сейчас закончила.

Лена выпрямилась. Брат стоял перед ней в одном носке, держа кроссовку подошвой вверх. Пилочка не вытряхивалась. На секунду ей захотелось сказать, что хотя бы носки у него свои и он может сам решить, куда их деть.

Вместо этого она сняла пальто.

Мать вынесла из кухни синюю папку. Вчерашние бумаги уже лежали внутри, карандаш был просунут под резинку. План кухни она всё-таки посмотрела вечером — на гладильной доске. Теперь доска стояла в маленькой комнате, а возле неё ждал утюг.

— До обеда закончим со столом, — сказала Лена. — Я сегодня больше никуда не полезу.

— Хорошо. Скатерти сюда.

Римма Павловна открыла нижнюю дверцу серванта. Две вымытые полки высохли; от них чуть пахло старым деревом. Лена взяла стопку скатертей, но задержала её в руках.

— Обратно?

— Пока обратно. Мне нужно место, чтобы их потом отдельно разобрать.

Положить вещь туда, откуда вчера с таким трудом вынули, казалось признанием поражения. Лена уложила три скатерти ровно, с краями на одном уровне. Сверху легли сухие салфетки с петухами. Мать по пути с балкона расправила последнюю, провела ладонью по вышивке и тоже положила в стопку.

Антон наконец вытряхнул пилочку.

— Найдена острая вещь. Кто у нас заведует опасными отходами?

— Это моя, — сказала мать. — На кухню отнеси, в ящик.

— А если я там ещё что-нибудь найду?

— Закрой ящик.

Он отсалютовал пилочкой и ушёл.

Для детских мелочей Лена взяла невысокую коробку без крышки. Жестянку из-под печенья поставила внутрь, рядом — заводную игрушку, которая вчера не давала её закрыть, и ежа. Кошелёк лежал сверху. Лена заметила его, когда уже поднимала коробку, и на мгновение прижала локоть к боку, где обычно висела сумка. Сегодня сумка осталась в прихожей.

— Куда эту?

— На нижнюю полку, — сказал вернувшийся Антон.

Он придержал дверцу. Коробка вошла без нажима. Лена осталась стоять перед сервантом: теперь следовало что-нибудь написать на ней, иначе с виду получалось, что они просто переставили вчерашнюю нерешительность ниже.

Она оторвала полоску бумаги.

«Лена. Антон. Разобрать».

Три слова. Не «ценное», не «старое» и даже не «наше».

Мать убрала швейную жестянку в комод у своей кровати. Лампу Лена отключила от розетки и перенесла на широкий подоконник.

— Только на время, — напомнила Римма Павловна.

— Я помню.

Из-под ножки лампы выкатился старый ластик. Антон поймал его коленом у края стола и положил на синюю папку, не обсуждая.

Через двадцать две минуты дерево было видно целиком.

Лена протёрла стол влажной тряпкой. Он оказался меньше, чем выглядел вчера под вещами: две половины, тонкий шов между ними, светлая царапина возле торца. С одной стороны лак потускнел там, где много лет стояла чашка матери.

— Ну, — сказала она.

В блокноте можно было поставить галочку. Но Антон уже присел и нащупывал что-то под столешницей.

— Надо разложить. Показать нормально.

— Кому показать?

— Ну вам.

— Тош, мы здесь жили.

— Вот именно.

Он нашёл защёлку. Та щёлкнула, и половины стола чуть разошлись.

* * *

Вставка стояла за шкафом в маленькой комнате, завёрнутая в старую наволочку. Лена помнила это место, но несколько лет не заглядывала туда. Теперь в щель мешала просунуть руку сушилка: на ней висели две полосатые майки и материнские наволочки.

Антон переставил сушилку в дверной проём, протиснулся мимо и вытащил доску.

— Держи. Только не за ткань, она съезжает.

Лена взялась за гладкий край. Вдвоём они вынесли вставку в большую комнату. За ними осталась сушилка поперёк двери.

— Верните на место, — сказала мать.

— Сейчас стол сделаем.

— Я утюг хочу взять.

Антон повернулся с доской в руках. Лена, не ожидавшая поворота, ударилась бедром о стул.

— Стой. Положи сначала.

Они положили вставку на диван. Антон вернул сушилку, мать забрала утюг, Лена отодвинула два стула к стене. Только после этого оказалось можно раздвигать стол.

Римма Павловна упёрлась ладонями в один торец. Антон потянул другой. Стол сдвинулся целиком.

— Не так, — сказал он. — Ты держи.

— Я держу. Ты подними свой край чуть-чуть.

Лена положила ногу перед ножкой, чтобы та не ехала. Дерево скрипнуло. Половины разошлись, открыв тёмные направляющие и полоску пола между ними. Изнутри выпал крошечный сухой кусочек макарон.

Все трое посмотрели на него.

— Это когда было? — спросила Лена.

— До раскопок датировку не дадим, — ответил Антон.

Мать подняла кусочек салфеткой.

— Я вам всегда говорила: под столом есть неудобно.

Лена рассмеялась первой. Слишком громко, с облегчением. В комнате сразу стало проще двигаться.

Вставку принесли с дивана, но деревянные штифты не совпали с отверстиями. Антон надавил. Мать сказала не давить.

— Тут перекос.

— Переверни.

— Она симметричная.

— Снизу стрелка. Ты сам рисовал, чтобы каждый раз не спорить.

Он поднял доску. На нижней стороне действительно была карандашная стрелка, широкая и неровная.

— Разумный человек, — сказал Антон.

— Был, — ответила Лена.

Со второй попытки всё встало. Мать провела пальцами по швам, проверяя, не зажмёт ли скатерть. Антон защёлкнул крепления снизу и выпрямился с таким видом, будто закончил сложную сборку на работе.

— Вот. Совсем другое дело.

Лена вытянула рулетку вдоль края.

Сто семьдесят шесть.

Она записала число, потом измерила ширину. Семьдесят восемь. В сложенном виде длина была сто восемнадцать, и Лена теперь видела, куда прибавлялись недостающие пятьдесят восемь сантиметров: почти весь свободный промежуток перед дверью исчез.

— Сфотографируй, — сказал Антон. — Только так, чтобы весь вошёл.

Лена отошла к серванту. В кадр попала спинка стула.

— Убери этот.

Антон переставил стул к дивану.

— Теперь сам отойди.

Он прижался к стене. Лена сделала снимок.

На экране стол выглядел просторным и даже нарядным. За пределами кадра Антон держал стул за спинку, потому что тот не помещался между его коленями и диваном.

— Хороший, — сказал он, когда Лена показала фотографию. — Вот что значит вещь делали.

— Давайте ещё сложенный, — предложила мать.

— Ты зачем?

— Чтобы было два размера. Людям же надо знать.

Антон опустил стул.

— Каким людям?

Мать посмотрела на Лену, потом снова на него.

— Тем, кто возьмёт.

— Мы ещё не решили, что отдаём.

— Я решила, что сюда, — она постучала по синей папке, — его не ставлю.

Лена раскрыла блокнот на чистой странице.

— Я сфотографирую со всех сторон. Пока никуда не отправляю. Хорошо?

Антон кивнул, но уже не смотрел на экран.

Римма Павловна ушла на кухню. Оттуда донёсся стук чашек. Лена сфотографировала ножки, шов, потёртый угол. Не крупно, как повреждение, а так, чтобы было видно честно. На работе она знала, сколько споров предотвращает одно вовремя снятое фото.

Брат стоял рядом и проводил большим пальцем по царапине.

— Это твой циркуль.

— У меня не было такого циркуля, чтобы стол насквозь процарапать.

— Не насквозь. Вот здесь. Ты пыталась круг без бумаги сделать.

— Это ты ракету пилил.

Он посмотрел на неё.

— Ракету я на табуретке пилил.

— Значит, виновата табуретка.

Антон не улыбнулся. Лена убрала телефон.

* * *

Мать принесла поднос с тремя чашками и тарелкой яблочных долек. У дверей остановилась: разложенный стол оставил слишком узкий промежуток между торцом и косяком.

— Тош, отодвинь.

Он потянул край на себя. Мать прошла. Теперь стул, который она выбрала, оказался зажат у серванта.

— И сам встань. Я там сяду.

Антон поднялся. Римма Павловна поставила поднос, пододвинула стул и села. Сын пересел на другую сторону.

Лена осталась у торца с блокнотом. Ей всё время казалось, что они устроились на совещание и сейчас надо назначить, кто за что отвечает. Мать взяла дольку яблока.

— Я, между прочим, на твоё пятидесятипятилетие здесь двенадцать человек усадил, — сказал Антон.

— Помню.

— И ничего. Все нормально сидели.

— Все двенадцать.

Мать сняла с яблока кусочек кожицы. Он тянулся тонкой полоской и не хотел отрываться.

— А сколько было? — спросила Лена.

— Со мной тринадцать.

Антон приподнял голову.

— Ты тоже сидела.

— Когда тётя Люба ушла. До этого я возле мойки ела.

— Мам, ну ты бы сказала.

— Я говорила: подвиньтесь. Вы подвигались. Потом кто-нибудь опять ставил стул обратно.

Лена вспомнила тот день. Не весь — скользкую ленту на коробке с тортом, которую никак не удавалось завязать красивым бантом. Чёрные блестящие туфли матери у кухонного порога. Лена стояла рядом и рассказывала, как неудачно отпечатали приглашения: на всех фамилия матери оказалась с маленькой буквы. Мать ела с небольшой тарелки и слушала. Лене тогда даже не пришло в голову спросить, почему она стоит.

— Я думала, тебе там просто спокойнее, — сказала она.

Мать подняла глаза.

— Там и правда было потише. Но салат я хотела съесть сидя.

Она положила кожицу на край тарелки и потянулась за чашкой.

Антон откинулся на спинку. Подвинул свою чашку. Потом подвинул обратно.

— И что, больше хорошего ничего не было?

— Было. Вы мне тогда велосипед подарили. Я два лета ездила.

— Три, — сказала Лена.

— Ну вот. А стула не было.

Мать произнесла это без нажима, почти рассеянно: с чашки на поднос капнул чай, она вытирала дно салфеткой.

Антон смотрел на деревянную вставку между ними. Лена захотела найти другой праздник, на котором мать точно сидела. Новый год, когда у соседей отключили свет и те пришли со своим салатом. Дашин первый день рождения. Там, кажется, все сидели по очереди. Но проверять это вслух она не стала.

— Мы же можем собираться, — сказал Антон. — Не обязательно двенадцать. Мы, Дашка. Оля. Ленка.

— Конечно, можем, — ответила мать.

— А за чем?

— У тебя на кухне стол есть.

— Там пятером тесно.

— У Лены есть.

Лена посмотрела на брата. Теперь от неё ждали не размеров, а приглашения. На её кухне четверо помещались, если один садился на складной стул. Для пятого можно было принести табуретку и поставить её у двери. Они ни разу не пробовали впятером. Лена обычно приезжала сюда.

— Можно у меня, — сказала она. — Я раздвину свой.

— У тебя не раздвигается, — заметил Антон.

— Значит, придвину к нему маленький. Как-нибудь.

— Вот зачем «как-нибудь», если есть нормальный?

Он обвёл ладонью столешницу, словно предъявлял не предмет, а уже накрытый ужин. Лена увидела на секунду себя у серванта с миской, мать со стороны окна, брата напротив. Только Оля и Даша в эту картинку не успели сесть: в памяти места занимали другие люди.

— Тогда бери, — сказала она.

Антон замолчал.

Лена сразу пожалела о тоне. Получилось как вызов. Она хотела сказать: «Если тебе нужен». Но это могло прозвучать ещё хуже.

Мать повернула чашку ручкой к себе.

— Я не против, если кому-то из вас надо. Только не ко мне в новую квартиру.

— Там у окна можно, — начал Антон.

— Там я кресло поставлю.

— А кресло…

— Кресло я уже выбрала.

Она отпила чай. Лена ждала продолжения, но его не было. Мать доела яблоко, сложила кожицу в салфетку и спросила, кто ещё будет.

Никто не хотел. Она пододвинула тарелку к середине стола. Теперь яблоки стояли так далеко от каждого, что Антон встал, чтобы взять дольку.

— Я заберу, — сказал он стоя.

Лена подняла голову.

— Куда поставишь?

— В комнате. У нас место есть.

Мать вытерла пальцы.

— Оля знает?

— Я скажу.

— Сначала скажи.

— Мам, я у себя дома как-нибудь стол поставлю.

Лена вспомнила фотографию с пустой полосой у окна и стеллажом, перенесённым в коридор. Открыла рот, но брат заговорил раньше:

— Только никому пока не предлагайте. Я нормально заберу. Не завтра, мне машину надо найти.

У него был голос человека, который наконец предложил помощь, а ему вместо спасибо выдают дополнительные условия. Лена знала этот голос по себе.

— Тебе размеры отправить? — спросила она.

— Я запомнил. Сто восемнадцать.

— Ещё ширина. И стулья…

— Лен, я там живу. Знаю, какая у меня комната.

Она положила рулетку на блокнот.

* * *

Срок возник не сразу.

Антон сказал: «На неделе». Потом выяснилось, что на неделе у него два монтажа и пока неизвестно, вернут ли маленький фургон с другой площадки. К выходным было бы понятнее. К каким именно, он ещё не знал.

Мать принесла со стены кухонный календарь. Обычный, с фотографией яблок, не тот маленький магнитный, который она уже убрала с холодильника. Разложила его поверх блокнота Лены.

— Вот эта суббота, — показала она. — До обеда. За неделю до ключей. К тому времени большая комната должна быть свободна, мне коробки сюда ставить.

— Успею.

— Это не в день переезда.

— Я понял.

— И не «на первое время оставим».

Антон потёр лоб.

— Мам, я забираю стол, не записываюсь к тебе на вечное хранение.

— Вот и хорошо.

Лена пересчитала дни. Тринадцать. Достаточно, чтобы найти машину, согласовать время, вынести стол. Если не разбирать всё вокруг него заново.

Она написала на отдельном листке размеры и день вывоза. Потом добавила: «Антон».

— Телефон мой тоже запиши, — сказал брат. — Вдруг потеряюсь.

Лена оставила шутку без ответа. Под листком в блокноте стояло её вчерашнее «большая комната». Теперь у крупной вещи появилось имя и дата. Ей стало легче настолько быстро, что она не захотела спрашивать больше ни о чём.

Они убрали чашки. Мать вымыла поднос, а Антон предложил уже оставить стол разложенным — всё равно скоро увозить.

— Нет, — сказала Лена. — Мы же только место освободили.

На этот раз он не спорил.

Вставка вышла легко. Антон понёс её в маленькую комнату, Лена открыла ему дверь, придержала сушилку, потом снова поставила её на прежнее место. Наволочку натянули на доску до самого края. Чтобы достать вставку перед вывозом, больше ничего искать не требовалось.

Мать с Леной сдвинули половины. Защёлку закрыл Антон, вернувшись. Втроём стол передвинули ближе к дивану: не навсегда, просто чтобы сейчас можно было пройти к окну. Римма Павловна прошла, проверяя, и вернулась обычным шагом.

Лампу поставили обратно на дальний угол. Лена воткнула вилку в розетку и пригладила шнур у плинтуса. Календарь вернулся на кухню; синяя папка легла на стол, а из неё мать достала план.

На листе были нарисованы шкафчики. Возле мойки — прямоугольник с вопросительным знаком.

— Этот ящик лучше с какой стороны? — спросила Римма Павловна. — Сюда чашки хочу.

Лена подошла. Посмотрела на схему, потом на руку матери с карандашом.

— Ты какой рукой достаёшь?

Мать задумалась, будто впервые получила вопрос, на который нельзя ответить по памяти.

— Правой, наверное. Сейчас проверю.

Она пошла на кухню и открыла шкаф. Лена услышала, как стукнула чашка о блюдце.

Антон стоял у окна, набирал что-то в телефоне. Потом убрал его в карман.

— Отправь фотки и размеры, — сказал он. — Мне для машины.

Лена отправила. На последней фотографии в столешнице отражалась часть окна; ни вещей, ни людей на ней не было.

Мать вернулась с чашкой в левой руке и засмеялась.

— Хорошо, что проверили.

Лена подвинула ей стул. Они сели рядом над планом, и впервые за эти выходные стол пригодился для того, для чего его попросили освободить.

* * *

Вечером Антон нашёл рулетку дома не сразу.

В ящике с инструментами её не было. Он проверил карманы рабочей сумки, пакет возле входной двери, полку, на которую обычно складывал то, что собирался убрать завтра. Рулетка лежала на стеллаже в коридоре, между путеводителем и коробкой с настольной игрой. Оля оставила её там после перестановки.

Чтобы вытащить рулетку, пришлось придержать коробку коленом. Проход к ванной стал уже. Антон собирался прикрутить стеллаж к стене ещё вчера, но после матери уже ни на что не хватило сил.

На телефоне были четыре фотографии стола и сообщение Лены: «118 × 78, со вставкой 176. Суббота, до обеда. Ты забираешь».

Он ещё раз открыл снимок своей комнаты, который показывал сестре накануне. Потом посмотрел на саму комнату.

Возле окна действительно было пусто. После того как оттуда убрали стеллаж, открылась даже розетка, про которую все забыли. По полу шла полоска бумажного малярного скотча. Оля отметила, где будет передний край пианино.

Антон зацепил рулетку за плинтус и вытянул вдоль стены сто восемнадцать сантиметров. Помещалось. С запасом.

Из кухни Оля спросила:

— Ты у мамы поел?

— Да.

— Там в холодильнике запеканка, если что.

Он хотел сказать ей про стол. Сначала положил телефон на диван, чтобы показать фотографию, потом поднял: на экране ещё оставалось последнее Ленино «Ты забираешь».

— Пианино во вторник? — спросил он.

— Да. С шести до девяти. Тебе же переслали.

— Помню.

Он не помнил время. Нашёл сообщение о доставке, отметил себе.

Потом повернул рулетку поперёк комнаты. Семьдесят восемь сантиметров оказались заметно дальше полоски скотча. Антон присел, удерживая ленту двумя пальцами. Отметка легла как раз туда, где утром Даша ставила банкетку и проверяла, сможет ли отодвинуться от клавиш.

Из кухни вышла Оля. Остановилась у двери.

— Что меряешь?

Антон ещё секунду держал ленту у пола. Потом поднял телефон с фотографией стола, который обещал забрать.